Асаки из Осаки

Близ памятника Суворову, под деревом, неприметный с виду, но весь внимание, стоял фотограф. Кадр почему-то не шел сегодня Алексею в руки, хотя и свет, и натура были подходящими. Нет-нет, сам памятник он не собирался фотографировать.  Его привлекал бытовой жанр, колоритные типажи, уличные сценки, невымышленные истории…

Родной город был полон красок и звуков. «Колготки, колготки…» – несколько навязчиво рекламировали свой товар апостолы уличной торговли. Им аккомпанировали поклонники индийского бога, ритмичными ударами в бубен заглушавшие пение слепого музыканта. Неподалеку, за заборчиком, теснились завсегдатаи социального рынка (несколько лет назад его перенесли с аллеи у памятника ближе к Дворцу культуры). Давние знакомые, столкнувшись нос к носу по дороге на базар (или с базара), обсуждали последние новости. И над всем царил колосс: непобедимый полководец на красавце-коне, вонзивший руку в небо, словно громоотвод.

Мы, тираспольчане, привыкли жить «под суворовским флагом», как поется в гимне. Памятник, ставший символом города, для нас как само собой разумеющееся. Вот почему, если поблизости от Александра Васильевича остановился человек с фотоаппаратом, это, скорее всего, турист. Но много ли увидишь за непродолжительную экскурсию? Алексей очень сомневался: способны ли иностранцы понять то, что лежит за пределами туристических маршрутов и не относится к числу достопримечательностей?

Его раздумья были прерваны созерцанием редкой картины. По площади Суворова невозмутимо шествовал самурай в полном облачении с торчавшим из-за пояса мечом. Предвкушая кадр, Алексей поспешил навстречу фотографической удаче.

Сама по себе экзотика его не интересовала. Увлекал контраст: самурай в Тирасполе. За приверженцем Бусидо трусил переводчик. Тот очень обрадовался фотографу и без обиняков, сославшись на неотложные дела, попросил Лешу проводить Асаки, путешественника из Осаки, до вокзала.

Так у японца появился новый проводник, а у фотографа – модель.

В центре города и всеобщего внимания они некоторое время просто смотрели друг на друга. Поистине у этих двух было много общего: фотограф, почти всегда остающийся за кадром, и японец, носитель непостижимой для нас, европейцев, культуры. Но непонятное, неизвестное притягивает. Как сказал бы японский поэт:

Алые сливы в цвету…

К той, кого никогда я не видел,

Занавеска рождает любовь.

Асаки не спешил раскрываться. Просто шагал по площади со своим мечом. Лицо его было совершенно непроницаемо. Только проходя мимо кинотеатра, Асаки кивнул: «Синема – холосё!».

Дальше путь их пролегал по бывшей стометровке, где теперь полным ходом шло строительство высотного дома, мимо стеклянного здания магазина в стиле «хай-тек», Дома книги, банка, у почты и от перекрестка, вверх, по Ленина, к вокзалу.

Тирасполь отражался в глазах Асаки, не вызывая, однако, видимой реакции. «Это улица Ленина», – пояснил Алексей. Асаки оживился: «Ленин, Ситалин, Мао», – продемонстрировал он знание школьного курса всеобщей истории.

Леша понял: всё же у нас много общего, человек человека всегда поймет, даже если один из собеседников совершенно не говорит по-японски. И тут его осенило. Изображая одной рукой рюмку, а другой, словно наливая что-то, фотограф сделал важное дипломатическое заявление.

Асаки, расплывшись в улыбке, крякнул. Кажется, у японцев кивнуть головой означает «нет». Поэтому Асаки поостерегся кивать. Фотограф тотчас исчез за дверями магазина. А когда вышел, ничто не выдавало его, как Штирлица на ночных улицах Берлина.

Прямо по курсу лежал парк Кирова. Парк не был излюбленным местом отдыха тираспольчан. Заменив собой снесенное кладбище, он, казалось, сохранил изначальную атмосферу. Теперь здесь располагался женский монастырь, но самих монахинь нигде не было видно. Фотографу нравились такие места. И Асаки тоже. Они выбрали уголок подальше от асфальтированных дорожек и сели прямо на траву.

Леша, подобно фокуснику, извлек из кофра двухсотграммовую бутылочку коньяка, оглянулся по сторонам, налил. «Ну, за Тирасполь и Осаку, города-побратимы, за развитие боевого и фотографического искусств!».

Опустошив стакан, Асаки заметил: «Вэри, вэри стронг!» (что в переводе с японского означает: очень, очень крепкий). Оно и понятно: в знаменитом саке от 15 до 20°. «Да что вы, – удивился Леша, – это ещё не стронг. Ноу стронг! Вот самогон-первач – стронг». «Сито такое первась?» – поинтересовался Асаки, заметно улучшив свой русский. И у тираспольчанина промелькнула шальная мысль: пригласить Асаки в гости, на денек-другой, познакомить его с друзьями, сходить в баню… И, кто знает, возможно, так будет преодолен многовековой разрыв между Востоком и Западом.

Но, здраво полагая, что Асаки наверняка уже и билет купил, Алексей наступил на горло собственной песне. «Ну, за всё хорошее!» – сказал фотограф, и они снова сомкнули пластиковые стаканчики. «Хоросё!».

Пить сакэ, сидя под деревьями, у японцев – национальный обычай, а у нас статья Кодекса об административных правонарушениях. Фотограф был начеку. И всё же, и всё же, старательно вглядываясь в глаза собеседника (глаза – зеркало души), он упустил момент.

Милиционеры, появившиеся, как ниндзя, из ниоткуда, без труда установили разницу между дипломатией культуры и распитием в общественных местах. Но когда, подойдя ближе, они увидели катану (длина клинка – около 70 см), всё остальное решительно померкло в новом свете.

Застать врасплох Асаки всё же не удалось. Не услышав, а, скорей, почувствовав постороннее присутствие, он резко обернулся. Рука привычно легла на рукоять меча. «Здравствуйте!» – «Здравствуйте!» – «Коничива!». Ну, конечно, попросили предъявить документы. «Усы, лапы и хвост – вот мои документы!» – сказал бы Матроскин. Но догадливый японец без лишних слов предъявил сам меч, который на поверку оказался зонтиком.

Судя по лицам милиционеров, они были несколько разочарованы. Алексей подтвердил: «Асаки – наш гость, а я провожаю его на вокзал». На том и порешили. Гостеприимство – святое дело!

Со стороны японца это был ловкий ход. Стражи порядка не знали, что подобно тому, как любой фотоаппарат в руках профессионала становится профессиональным (и соответственно: в руках любителя – любительским), зонтик в руках самурая становится мечом.

На вокзале Алексей и Асаки простились. Сцена была недолгой, эмоции выражались коротким рукопожатием и едва заметной джокондовской улыбкой, что у японцев считается признаком хорошего тона. Жители страны Ямато минималисты во всем.

На память Алексею остались сделанные в тот день фотокарточки, а запечатленный на них, вероятно, увез на родину воспоминания о тираспольском визави.

Один из снимков особенно удался фотографу и был представлен на авторской выставке. Причем Алексей умудрился передать место действия с помощью всего одной, казалось бы, незначительной детали – фонаря на площади Суворова.

Н. ПЛЮЩИНКО.

Фото Алексея Юрковского.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.