Петровские сказы

Наша новая встреча со старожилом села Дзержинского Анатолием Васильевичем Петровым состоялась в канун Рождества. Человек он почтенного возраста – про свои восемьдесят семь говорит, что это как семнадцать! Обладатель превосходных памяти и чувства юмора, Анатолий Васильевич ещё и является постоянным читателем «Приднестровья» и, не в последнюю очередь, – родственником автора этих строк.

Немного о рассказчике (Шагреневый Дед)

За плечами Петрова целая эпоха: детство, проведенное в оккупации, служба на Северном флоте, поднятие целины в Казахстане, счастливое отцовство, воспитание семерых детей, тяжелый и вместе с тем радостный труд сельского жителя… Жизнь закалила его, научила смотреть трудностям в глаза. Невысокий, вовсе не богатырского сложения, весь он какой-то продубленный, шагреневый, крепкий. Только диву даешься: как могут оставаться ещё силы на творчество, мемуаристику, поэтические признания в любви родной земле… Ан нет, есть ещё порох! В загашнике у Петрова всегда имеется парочка острых шуток (в духе особого, Петровского юмора) и правдивых историй, сказов.

Зеркало в почерневшей раме

Когда мы (а именно: мой старший брат Коля, наши жены и дети) подъезжали к Дзержинскому, на небе показалась первая звезда – верный признак, что можно садиться за стол. Появилась она аккурат над домом Петрова. Словно бы кто-то там, высоко, подобно русской императрице, скомандовал: «Звезду – Анатолию Васильевичу!».

Дед Толя, как всегда, – само гостеприимство. Рассаживаемся. Большой стол и мы за ним отражаемся в старинном зеркале с характерной огранкой по стеклу. Имей Тарковский такое, ему, может быть, не пришлось бы снимать кино. Рама тяжелая, дубовая – эхо безнадежно далекой эпохи. Зеркало висит под углом градусов тридцать. И пока хозяин, уверенный, что градус нужно только повышать, спускается в волшебный погребок, у меня появляется возможность, задрав подбородок, всё в зазеркалье как следует рассмотреть, а то и передвинуть поближе иной элемент натюрморта.

Наконец, с появлением хозяина, картина приобретает законченный вид. Спрашиваю про зеркало. Выясняется, что лет сто назад его сделал местный столяр Тимофей Морозов, а когда его внуки (правнуки?) уезжали в Германию, передали зеркало и ещё стол Анатолию Васильевичу. Какой стол? Нет, не тот, за которым сидим. Этот-то практически новый, а есть ещё старинный, на семью из 10-12 человек, а ещё кумовьёв, соседей…

Турецкое золото (по-моему, первая правдивая история на эту тему)

Улучив момент, прошу хозяина выступить в роли рассказчика и наконец-то поведать парочку-тройку местных легенд, преданий, баек. Тем более, что как-то сама собой за столом возникает тема «Ночи перед Рождеством». Это можно, говорит Анатолий Васильевич со свойственной знающим людям степенностью. Мол, не стесняйся, спрашивай!

У приднестровских фольклористов есть один маленький секрет: если не знаешь, о чем спросить, спроси про турецкое золото. Однако рассказчик не торопится навести меня на след, медлит. «Давай лучше не будем про золото. Всё это байки!» – говорит он, лукаво улыбаясь.

А я вспомнил своего университетского преподавателя нумизматики, довольно известного коллекционера, которого как-то прямо на паре спросили, есть ли в его коллекции золотые монеты… Нумизмат, помню, аж отшатнулся: «Нет-нет, что вы?!».

Суворовский колодец, «номера» и лаконизм, недоступный Склифосовскому

На смену туркам и в историческом плане, и в плане нашей застольной беседы приходит Суворов. Так уж повелось: Суворов приходит, турки уходят. В период военных действий, ещё до того, как край вошел в состав России, на месте Дзержинского возник карантин, пограничный пункт с типично карантинными функциями, давший впоследствии название селу (лишь в 60-е прошлого века оно было переименовано в Дзержинское). Так вот, русские, суворовские солдаты и выкопали тридцатиметровый колодец, сохранившийся до наших дней.

Ту часть села, где он находится, в обиходе называют «номера». Ничего общего с Воробьяниновским «Поедемте в номера!» тут нет. Просто ещё при царе в Карантине находился тыловой госпиталь для больных инфекционными заболеваниями, а его корпуса имели порядковые номера – так, по крайней мере, объясняют в народе.

В одном из таких корпусов, опять-таки по преданию, и помогал медикам маленький Склифосовский, уроженец Карантина, впоследствии – знаменитый хирург, (в селе ему собираются поставить памятник, а ещё есть сторонники переименования Дзержинского в Склифосовское). Здесь же, в «номерах», родилась известная поговорка. Смутно чувствуя в себе, несмотря на детский возраст, тягу к медицине, Коля Склифосовский как-то подошел к главврачу госпиталя и стал канючить: «Ну отправьте, отправьте же меня учиться хотя бы для начала в Одесскую гимназию…» А что, зачем – непонятно. Одни эмоции. Вот главврач и вспылил: «Короче, Склифосовский!».

А мы продолжаем беседу.

Староста

Года четыре назад автор этих строк познакомился с 88-летней тираспольчанкой Ниной Александровной Иванишенко, родом из Карантина-Дзержинского. Среди её предков – Немировские и Фандеевы. Так что, спрашивая Анатолия Васильевича о корнях карантинцев, о самых распространённых фамилиях, можно сказать, что отчасти автор был в курсе. Но так надо, это тоже такой хитрый ход! Рассказчик неспешно перечисляет фамилии польского происхождения, украинские, русские, а интервьюер, дождавшись паузы, вставляет: «А немецкие есть?». Но Петрова не проведешь, он, как говорит мой старший брат, политически грамотный, газету выписывает. Анатолий Васильевич знает, к чему я клоню, – меня интересует очень старая история про Кристину Фогель, «сбежавшую невесту» (более подробно: «150 лет в Карантине», газета «Приднестровье» от 26.03.2016 г.). Спрашивает: «Ты Фогелей имеешь в виду, что ли?». Нет, эту историю он знает уже от меня. В зеркале народной памяти она не запечатлелась.

Зато Анатолий Васильевич припоминает, что в период оккупации Фогель, тоже из местных, был старостой села. Как ни странно, ему удалось многое сделать для людей. В Карантине при фашистах ситуация, пожалуй, не была такой страшной, как в других населенных пунктах. Возможно, румыны вынуждены были считаться со старостой, этническим немцем? Сам он покинул село уже после окончания войны, но, как полагают, не был репрессирован, а просто переехал в город к сыну…

Танк, который не терялся, курган, который досыпался

Недалеко от Дзержинского, только не в долине, а на горе, стоит танк. «Курган Славы». В 1968 году на курган водрузили боевую машину, предварительно подняв её вместе с останками экипажа из реки, где танк пролежал с весны сорок четвертого. Может сложиться впечатление, что легендарную «тридцатьчетверку» отыскали следопыты. Но на самом деле, как говорит Петров, танк никуда и не терялся. Все эти годы о его существовании прекрасно знали. Когда Днестр мелел, мальчишки прыгали с башни в воду. Вероятно, не знали ребята лишь о том, что в самом танке до сих пор находится экипаж: два Героя Советского Союза – Иван Шикунов и Григорий Корнеев, а также механик-водитель Константин Митрофанов и заряжающий Александр Максимов. Ныне они похоронены у подножия Кургана Славы.

Сам же курган не является, как думают некоторые, искусственным – его история восходит к глубокой древности. А столь выразительную, отчетливо «курганную» форму имеет потому, что досыпался в 60-е, и снова – в честь воинов, на сей раз – советских.

Вообще, образ затонувшего танка, кажется, успел стать устойчивым. Один такой танк до сих пор, по свидетельствам местных жителей (впрочем, неизменно лишенным конкретики), показывается из воды близ Красногорки. И хотя другие (как, например, поисковик Владимир Майер) уверяют, что никакого танка там в помине нет, образ, что называется, оказался очень устойчивым, жизнеспособным.

Как всегда ярким, устойчивым остается и послевкусие от встреч с Анатолием Васильевичем. Покидая Дзержинское, нельзя не испытать благодарности к рассказчику с «объемным» восприятием действительности, который, подобно всякому былинному сказителю, транслируя, передавая опыт и образный строй поколений, сам входит в легенду.

Николай Феч.

Фото автора.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.